Игорь Рубан
Оглавление | Статьи о И. Рубане: Путь художника

Путь художника

И. А. Вакар,
старший научный сотрудник
ВМО «ГТГ»

Игорь Павлович Рубан обычно воспринимается всеми, знакомыми с его творчеством, как художник одной темы. Эта тема — Крайний Север, его природа и люди, его настоящее и история его освоения. За сорок с лишним лет, отданных Северу, Ру-баном выполнены сотни живописных полотен и рисунков, опубликовано несколько книг. Но хотя тема эта — действительно главная и любимая для художника, ею не исчерпывается его творчество, не ограничивается сфера его интересов. К 1944 году, когда Рубан впервые попал на Север, он успел пройти сложный путь поиска своей образной системы, выбора своих ценностей и представлений об искусстве.

И. П. Рубану повезло с учителями. Шестнадцати лет он поступил в Студию Ксаверия Павловича Чемко (или Студию на Тверской), где преподавал Дмитрий Николаевич Кардовский, сам учившийся когда-то у Павла Петровича Чистякова и Ильи Ефимовича Репина. Понимание рисунка как построения формы, идущее от Чистякова, соединялось у Кардовского с простотой и наглядностью методики Антона Ашбе, объяснявшего закон построения головы простейшей схемой шара. Вот как пишет об этом сам Рубан: «Извольте видеть, — продолжает Дмитрий Николаевич, перекалывая мой рисунок оборотной стороной наверх. Нарисовав схему головы и объяснив ее форму и распределение светотени на круглом объеме, он переходит к моему соседу... В студии народ все зрелый, взрослый, рисуют самозабвенно. Рисунки один лучше другого. Модель у всех похожа до деталей, вылеплена как скульптура, и нет никаких признаков этой самой схемы. Как же мне ее увидеть в сидящем человеке? Подумывал уже, что буду изгнан, так долго не мог взять в толк, что мне втолковывал Дмитрий Николаевич. Я все старался нарисовать то, что я вижу, а не абстракцию схемы. Это меня и спасло. Пришло время, и я понял, вернее, увидел форму и пространство — стал рисовать, а не срисовывать».

Уроки живописи преподал Рубану Игорь Эмма-нуилович Грабарь — жесткий и требовательный педагог и чудесно заражавший своим видением мастер. Около пяти лет Рубан ежедневно писал в мастерской Грабаря натюрморты, выслушивал его подчас резкие, категорические замечания («Снять все мастихином и начать снова» или «Поздравляю, на любую выставку можно»), участвовал в создании картины «Ленин у прямого провода». В работах Рубана начала 1930-х годов есть владение пространственными отношениями, декоративное звучание цвета, уверенность, с которой художник движениями кисти намечает силуэт деревьев на фоне неба или набрасывает пятна ярких рябиновых кистей на широко и свободно написанное марево зелени. Но влияние учителя все же явственно ощутимо то в цветовой гамме, то в выборе мотива, то в какой-нибудь отдельной детали (вроде по-грабаревски написанных груш).

Так было когда-то с учениками Репина, вообще с учениками крупных живописцев, обладавших поко-ряюще яркой индивидуальностью и работавших рядом со своими подопечными. Неудивительно поэтому, что в середине 1930-х годов Рубан почувствовал необходимость поисков своего пути. Долгие походы по Подмосковью с товарищем, талантливым художником Алексеем Чащариным, когда мотив выбирался не по тематическому принципу и не в силу эффектности, а по необъяснимому возникновению очень личного, внутреннего отклика на природу, особого переживания ее состояния, работа над непривычными мотивами на нефтепромыслах Казахстана, постановка натюрморта, который друзья писали много месяцев, — все это объяснялось стремлением «начать сначала», овладеть уже не только мастерством, основы которого были заложены, а умением познавать в процессе работы внутренний смысл предмета, пейзажа, человеческого лица, его историю.

Натюрморт с иконой, написанный в это время (существуют два варианта), — одна из тех попыток углубленного вглядывания в натуру. Приглушенная, почти монохромная гамма, сумеречное освещение. Живопись не поражает красочностью, а скорее притягивает сложной гармонией. Внимательность художника к неслышно текущей жизни вещей вызывает ответное внимание: картину хочется разглядывать не спеша. Синтез впечатлений, обобщение. Самостоятельный путь художника определился как постановка живописных проблем и решение их на натуре; натура виделась источником и целью работы.

В эти годы Рубан сблизился с Константином Клав-диановичем Зефировым, чье мышление оказалось созвучным поискам молодого художника. Зефиров с его истовой серьезностью, какой-то особенной вдумчивостью наполнял камерные, бессюжетные мотивы глубиной и значительностью, учил видеть предмет в среде, во взаимодействии между ними. Рубан вспоминает, что «Старуха (В. Н. Елисеева за шитьем)», его крестная, изображенная за швейной машинкой, «начала шить» на холсте именно потому, что Зефиров обращал его внимание на пластическое единство человека и вещи в момент действия. Так же убедительно модели Рубана играют на гитарах или на гармонике, а не просто держат инструменты. Иногда он пишет позирующих девушек, мальчишку, солдата. Как правило, они спокойны и серьезны. Несколько точных примет — ракетка, гитара, характерная короткая девичья стрижка — и возникает представление о времени. Однако смысл этих образов далек от ясного оптимизма, молодой энергии, которыми веяло, например, от портретов художников ОСТа. Персонажи Рубана не претендуют на роль носителей идеала эпохи. Они не «строители будущего», не преобразователи, гордые своей высокой миссией. Вернее, возможно, они как раз и есть самые строители, но увиденные иначе: их шумная, деятельная жизнь была бы не полна без этих минут раздумья, тишины, естественного пребывания наедине с собой. Не парадные позы. Милые, обычные, удивительно знакомые лица интересно контрастируют с изысканной и артистичной, идущей от «французов» техникой художника — зыбкой и подвижной фактурой, плотной красочной лепкой. Лепится не только форма, но и воздух, среда — густым, сумеречным, насыщенным цветом, в ней как бы материализуется внутренняя эмоциональная жизнь художника и его героев. Трудно сказать, что больше повлияло на выбор Ру-баном дальнейшего пути — неприятие ли его критикой в условиях расцвета «аплодисментного» искусства, занятия ли в институте, где принципы обучения существенно расходились с требованиями, предъявляемыми прежними учителями, или общая для советской живописи тех лет тенденция обязаельного выхода художника к «большой» теме, к героике, вне которых искусство казалось непозволительно интимным, лишенным общественного звучания. Важно то, что обращение к Арктике было для Рубана не бегством и не средством привлечь к себе внимание, а счастливой встречей с миром высоких эстетических и этических ценностей, — миром, настолько притягательным, что в сравнении с ним Большая земля показалась далекой окраиной. Картины арктического периода составляют целостный цикл, несмотря на естественную стилистическую эволюцию живописи на протяжении последних сорока лет. Впрочем, эта эволюция не столь разительна, как у многих ровесников Рубана, изменивших свой художественный язык в 1960-е—1970-е годы подчас до неузнаваемости. Резкие грани в его творчестве проходили прежде — в 1930-е — 1940-е годы. Ощутимы изменения и в работах самых последних лет. Что же касается 1950-х — 1970-х годов, то здесь больше общего, чем различий. Чем это объяснить?

Рубан пришел в Арктику в то время, когда эпоха одиночных героических походов в ее льды уже отошла в прошлое. В Арктике на Северном полюсе уже жили и работали люди, считавшие нормой, а не чем-то исключительным предельные для человека нагрузки и испытания, и также нормой оказались единственно возможные в тех условиях, но идеально-утопические в обычной жизни нравственные принципы общения.

В этой ситуации образ северной природы в традиционной романтической трактовке — как великой, сверхъестественно прекрасной ледяной пустыни — не мог удовлетворить художника. «Меня никогда не прельщали феерии ночных сияний, огненные языки пурги на закате, апокалиптические кресты и фигуры цветных радуг вокруг морозного солнца...—пишет Рубан. — Я не стремлюсь ни пугать, ни удивлять своим искусством...». Экзотика кажется ему фальшью, чем-то почти постыдным. Самой манерой поведения среди полярников Рубан, кажется, постоянно стремится утвердить свое равенство, а не исключительность, — равенство, проявляющееся в тяжелом, напряженном, в полную меру сил труде.

Север Рубана наполнен приметами труда, бескрайний пейзаж обитаем, обжит человеком. По-деловому, привычно выглядят антенны, палатки, вертолеты. Эта деловая проза как бы нейтрализует «излишнюю» ослепительность природы: Рубан с юных лет боится «красивого». Даже изображая удивительные закаты и восходы в Арктике, Рубан, мне кажется, смягчает их эффектность, хотя в своих книгах постоянно подчеркивает неправдоподобие, несравнимость красок северных широт. Но художнику важно, чтобы ему верили, чтобы зритель смог хотя бы в некоторой степени пережить виденные автором картины. В последние десятилетия, когда живопись тяготеет к условности, к различным формам художественного вымысла, Рубан внутренне отстаивает ценность прямого контакта с натурой, контакта, которому вредит даже такой нейтральный посредник, как объектив фотокамеры, способный умертвить осязаемую конкретность наблюдения (хотя и вполне годный в случае, если натура — предмет для пересоздания). Ему слишком дорог Север, чтобы стилизовать или декорировать его. И здесь мы сталкиваемся с существенным свойством понимания Рубаном полярной темы. Этот социальный оптимизм — характерная черта мироощущения послевоенных лет, утраченная в последующие годы, когда общество стало все острее осознавать тревожные признаки неблагополучия. Актуальность приобрели другие темы и аспекты жизни. В этих условиях, думается, нелегко сохранить верность своей теме, своим духовным привязанностям. Современного зрителя необходимо убедить уже не в том, что лед бывает ярко-синим или зеленым, а в том, что на свете есть место, где человек чувствует себя сильным и уверенным, где его мучает стужа, но не одиночество, сожаление или прочие напасти, где суровая, непокоренная природа еще не стала жертвой человека и не вызывает у него ностальгической тоски, иначе говоря, где понятие «человеческое мужество» не пустые слова. Но, надо думать, потребность в ценностях, утверждаемых Рубаном, есть. А художник продолжает работать, создавая летопись жизни высоких широт.